Обратная связь Главная страница

Раздел ON-LINE >>
Информация о создателях >>
Услуги >>
Заказ >>
Главная страница >>

Алфавитный список  авторов >>
Алфавитный список  произведений >>

Почтовая    рассылка
Анонсы поступлений и новости сайта
Счетчики и каталоги


Информация и отзывы о компаниях
Цены и качество товаров и услуг в РФ


Раздел: On-line
Автор: 

Макаренко Антон Семенович

Название: 

"Педагогическая поэма"

Страницы: [0] [1]  [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28] [29] [30] [31] [32] [33] [34] [35] [36]

   Наши неопытные шаги вокруг столиков не привели, конечно, ни к каким положительным результатам. Поэтому зимой двадцать первого года колония очень мало походила на воспитательное учреждение.
   
   Изучая историю России можно узнать много поучительного и полезного. Взять, к примеру, поселок Бобровский, маленькое село не далеко от Екатеринбурга. Оно так же, как и многие Российские деревни, хутора и сёла росло, развивалось и постепенно пришло в упадок.
   
   На Изодранные пиджаки, к которым гораздо больше подходило блатное наименование "клифт", кое-как прикрывали человеческую кожу; очень редко под "клифтами" оказывались остатки истлевшей рубахи. Наши первые воспитанники, прибывшие к нам в хороших костюмах, недолго выделялись из общей массы: колка дров, работа на кухне, в прачечной делали свое, хотя и педагогическое, но для одежды разрушительное дело. К марту все наши колонисты были так одеты, что им мог бы позавидовать любой артист, исполняющий роль мельника в "Русалке".
   На ногах у очень немногих колонистов были ботинки, большинство же обвертывало ноги портянками и завязывало веревками. Но и с этим последним видом обуви у нас были постоянные кризисы.
   Пища наша называлась кондёром. Кажется, кондёр - одно из национальных русских блюд, и поэтому я от дальнейших объяснений воздерживаюсь. Другая пища бывала случайна, В то время существовало множество всяких норм питания: были нормы обыкновенные, нормы повышенные, нормы для слабых и для сильных, нормы дефективные, санаторные, больничные. При помощи очень напряженной дипломатии нам иногда удавалось убедить, упросить, обмануть, подкупить своим жалким видом, запугать бунтом колонистов, - и нас переводили, к примеру, на санаторную норму. В норме было молоко, пропасть жиров и белый хлеб. Этого, разумеется, мы не получали, но некоторые элементы кондера и ржаной хлеб начинали привозить в большем размере. Через месяц - другой нас постигало дипломатическое поражение, и мы вновь опускались до положения обыкновенных смертных и вновь начинали осторожную и кривую линию тайной и явной дипломатии. Иногда нам удавалось производить такой сильный нажим, что мы начинали получать даже мясо, копчености и конфеты, но тем печальнее становилось наше житье, когда обнаруживалось, что никакого права на эту роскошь дефективные морально не имеют, а имеют только дефективные интеллектуально.
   Иногда нам удавалось совершать вылазки из сферы узкой педагогики в некоторые соседние сферы, например, в губпродком или в опродкомарм. Первой запасной, или в отдел снабжения какого-нибудь подходящего ведомства. В наробразе категорически запрещали подобную партизанщину, и вылазки нужно было делать втайне.
   Для вылазки необходимо было вооружиться бумажкой, в которой стояло только одно простое и выразительное предложение:
   "Колония малолетних преступников просит отпустить для питания воспитанников сто пудов муки".
   В самой колонии мы никогда не употребляли таких слов, как "преступник", и наша колония никогда так не называлась. В то время нас называли морально дефективными. Но для посторонних миров последнее название мало подходило, ибо от него слишком несло запахом воспитательного ведомства.
   С своей бумажкой я помещался где-нибудь в коридоре соответствующего ведомства, у дверей кабинета. В двери эти входило множество людей. Иногда в кабинет набивалось столько народу, что туда уже мог заходить всякий желающий. Через головы посетителей нужно было пробиться к начальству и молча просунуть под его руку нашу бумажку.
   Начальство в продовольственных ведомствах очень слабо разбиралось в классификационных хитростях педагогики, и ему не всегда приходило в голову, что "малолетние преступники" имеют отношение к просвещению. Эмоциональная же окраска самого выражения "малолетние преступники" была довольно внушительна. Поэтому очень редко начальство взирало на нас строго и говорило:
   - Так вы чего сюда пришли? Обращайтесь в свой наробраз.
   Чаще бывало так, - начальство задумывалось и произносило:
   - Кто вас снабжает? Тюремное ведомство?
   - Нет, видите ли, тюремное ведомство нас не снабжает, потому что это же дети...
   -А кто же вас снабжает?
   - До сих пор, видите ли, не выяснено...
   - Как это - "не выяснено"?.. Странно! Начальство что-то записывало в блокнот и предлагало прийти через неделю.
   - В таком случае дайте пока хоть двадцать пудов.
   - Двадцать я не дам, получите пока пять пудов, а я потом выясню.
   Пяти пудов было мало, да и завязавшийся разговор не соответствовал нашим предначертаниям, в которых никаких выяснений, само собой, не ожидалось.
   Единственно приемлемым для колонии имени М. Горького был такой оборот дела, когда начальство ни о чем не расспрашивало, а молча брало нашу бумажку и чертило в углу: "Выдать".
   В этом случае я сломя голову летел в колонию:
   - Калина Иванович!.. ордер!.. сто пудов! Скорее ищи дядьков и вези, а то разберутся там...
   Калина Иванович радостно склонялся над бумажкой:
   - Сто пудов? Скажи ж ты!.. А откедова ж такое?
   - Разве не видишь? Губпродком губюротдела...
   - Кто их разберет!.. Та нам все равно: хоть черт, хоть бис, а бы яйца нис, хе-хе-хе!..
   Первичная потребность у человека - пища. Поэтому положение с одеждой нас не так удручало, как положение с пищей. Наши воспитанники всегда были голодны, и это значительно усложняло задачу их морального перевоспитания. Только некоторую, небольшую часть своего аппетита колонистам удавалось удовлетворять при помощи частных способов.
   Одним из основных видов частной пищевой промышленности была рыбная ловля. Зимой это было очень трудно. Самым легким способом было опустошение ятерей (сеть, имеющая форму четырехгранной пирамиды), которые на недалекой речке и на нашем озере устанавливались местными хуторянами. Чувство самосохранения и присущая человеку экономическая сообразительность удерживали наших ребят от похищения самих ятерей, но нашелся среди наших колонистов один, который нарушил это золотое правило.
   Это был Таранец. Ему было шестнадцать лет, он был из старой воровской семьи, был строен, ряб, весел, остроумен, прекрасный организатор и предприимчивый человек. Но он не умел уважать коллективные интересы. Он украл на реке несколько ятерей и притащил их в колонию. Вслед за ним пришли и хозяева ятерей, и дело окончилось большим скандалом. Хуторяне после этого стали сторожить ятеря, и нашим охотникам очень редко удавалось что-нибудь поймать. Но через некоторое время у Таранца и у некоторых других колонистов появились собственные ятеря, которые им были подарены "одним знакомым в городе". При помощи этих собственных ятерей рыбная ловля стала быстро развиваться. Рыба потреблялась сначала небольшим кругом лиц, но к концу зимы Таранец неосмотрительно решил вовлечь в этот круг и меня.
   Он принес в мою комнату тарелку жареной рыбы.
   - Это вам рыба.
   - Вижу, только я не возьму.
   - Почему?
   - Потому что неправильно. Рыбу нужно давать всем колонистам.
   - С какой стати? - покраснел Таранец от обиды. - С какой стати? Я достал ятеря, я ловлю, мокну на речке, а давать всем?
   - Ну и забирай свою рыбу: я ничего не доставал и не мок.
   - Так это мы вам в подарок...
   - Нет, я не согласен, мне все это не нравится. И неправильно.
   - В чем же тут неправильность?
   - А в том: ятерей ведь ты не купил. Ятеря подарены?
   - Подарены.
   - Кому? Тебе? Или всей колонии?
   - Почему - "всей колонии"? Мне...
   - А я так думаю, что и мне и всем. А сковородки чьи? Твои? Общие. А масло подсолнечное вы выпрашиваете у кухарки, - чье масло? Общее. А дрова, а печь, а ведра? Ну, что ты скажешь? А я вот отберу у тебя ятеря, и кончено будет дело. А самое главное - не по-товарищески. Мало ли что - твои ятеря! А ты для товарищей сделай. Ловить же все могут.
   - Ну, хорошо, - сказал Таранец, - хай будет так. А рыбу вы все-таки возьмите.
   Рыбу я взял. С тех пор рыбная ловля сделалась нарядной работой по очереди, и продукция сдавалась на кухню.
   Вторым способом частного добывания пищи были поездки на базар в город. Каждый день Калина Иванович запрягал Малыша - киргиза - и отправлялся за продуктами или в поход по учреждениям. За ним увязывались два-три колониста, у которых к тому времени начинала ощущаться нужда в городе: в больницу, на допрос в комиссию, помочь Калине Ивановичу, подержать Малыша. Все эти счастливцы обыкновенно возвращались из города сытыми и товарищам привозили кое-что. Не было случая, чтобы кто-нибудь на базаре "засыпался". Результаты этих походов имели легальный вид: "тетка дала", "встретился с знакомым". Я старался не оскорблять колониста грязным подозрением и всегда верил этим объяснениям. Да и к чему могло бы привести мое недоверие? Голодные, грязные колонисты, рыскающие в поисках пищи, представлялись мне неблагодарными объектами для проповеди какой бы то ни было морали по таким пустяковым поводам, как кража на базаре бублика или пары подметок.
   В нашей умопомрачительной бедности была и одна хорошая сторона, которой потом у нас уже никогда не было. Одинаково были голодны и бедны и мы, воспитатели. Жалованья тогда мы почти не получали, довольствовались тем же кондёром и ходили в такой же приблизительно рвани. У меня в течение всей зимы не было подметок на сапогах, и кусок портянки всегда вылезал наружу. Только Екатерина Григорьевна щеголяла вычищенными, аккуратными, прилаженными платьями.
   
   4. ОПЕРАЦИИ ВНУТРЕННЕГО ХАРАКТЕРА
   В феврале у меня из ящика пропала целая пачка денег - приблизительно мое шестимесячное жалованье.
   В моей комнате в то время помещались и канцелярия, и учительская, и бухгалтерия, и касса, ибо я соединял в своем лице все должности. Пачка новеньких кредиток исчезла из запертого ящика без всяких следов взлома.
   Вечером я рассказал об этом ребятам и просил возвратить деньги. Доказать воровство я не мог, и меня свободно можно было обвинить в растрате. Ребята хмуро выслушали и разошлись. После собрания, когда я проходил в свой флигель, на темном дворе ко мне подошли двое: Таранец и Гуд. Гуд - маленький, юркий юноша.
   - Мы знаем, кто взял деньги, - прошептал Таранец, - только сказать при всех нельзя, мы не знаем, где спрятаны. А если объявим, он подорвет * и деньги унесет.
   
   * Подорвать - убежать. (Прим автора)
   
   - Кто взял?
   - Да тут один...
   Гуд смотрел на Таранца исподлобья, видимо, не вполне одобряя его политику. Он пробурчал:
   - Бубну ему нужно выбить... Чего мы здесь разговариваем?
   - А кто выбьет? - обернулся к нему Таранец. - Ты выбьешь? Он тебя так возьмет в работу...
   - Вы мне скажите, кто взял деньги. Я с ним поговорю, - предложил я.
   - Нет, так нельзя.
   Таранец настаивал на конспирации. Я пожал плечами:
   - Ну как хотите.
   Ушел спать.
   Утром в конюшне Гуд нашел деньги. Их кто-то бросил в узкое окно конюшни, и они разлетелись по всему помещению. Гуд, дрожащий от радости, прибежал ко мне, и в обеих руках у него были скомканные в беспорядке кредитки.
   Гуд от радости танцевал по колонии, ребята все просияли и прибегали в мою комнату посмотреть на меня. Один Таранец ходил, важно задравши голову. Я не стал расспрашивать ни его, ни Гуда об их действиях после нашего разговора.
   Через два дня кто-то сбил замки в погребе и утащил несколько фунтов сала - все наше жировое богатство. Утащил и замок. Еще через день вырвали окно в кладовой, - пропали конфеты, заготовленные к празднику Февральской революции, и несколько банок колесной мази, которой мы дорожили, как валютой.
   Калина Иванович даже похудел за эти дни; он устремлял побледневшее лицо к каждому колонисту, дымил ему в глаза махоркой и уговаривал:
   - Вы ж только посудите! Все ж для вас, сукины сыны, у себя ж крадете, паразиты!
   Таранец знал больше всех, но держался уклончиво, в его расчеты почему-то не входило раскрывать это дело. Колонисты высказывались очень обильно, но у них преобладал исключительно спортивный интерес. Никак они не хотели настроиться на тот лад, что обокрадены именно они.
   В спальне я гневно кричал:
   - Вы кто такие? Вы люди или...
   - Мы урки *, - послышалось с какой-то дальней "дачки".
   
   * Урки, уркаганы - общее название воров (жаргон).
   
   - Уркаганы!
   - Врете! Какие вы уркаганы! Вы самые настоящие сявки 2, у себя крадете. Вот теперь сидите без сала, ну и черт с вами! На праздниках - без конфет. Больше нам никто не даст. Пропадайте так!
   
   2 Сявки - мелкие воришки, готовые скорее выпросить, чем украсть (жаргон).
   
   - Так что же мы можем сделать, Антон Семенович? Мы не знаем, кто взял. И вы не знаете, и мы не знаем.
   Я, впрочем, с самого начала понимал, что мои разговоры лишние. Крал кто-то из старших, которых все боялись.
   На другой день я с двумя ребятами поехал хлопотать о новом пайке сала. Мы ездили несколько дней, но сало выездили. Дали нам и порцию конфет, хотя и ругали долго, что не сумели сохранить. По вечерам мы подробно рассказывали о своих похождениях. Наконец сало привезли в колонию и водворили в погребе. В первую же ночь оно было украдено.
   Я даже обрадовался этому обстоятельству. Ожидал, что вот теперь заговорит коллективный, общий интерес и заставит всех с большим воодушевлением заняться вопросом о воровстве. Действительно, все ребята опечалились, но воодушевления никакого не было, а когда прошло первое впечатление, всех вновь обуял спортивный интерес: кто это так ловко орудует?
   Еще через несколько дней из конюшни пропал хомут, и нам нельзя было даже выехать в город. Пришлось ходить по хутору, просить на первое время.
   Кражи происходили уже ежедневно. Утром обнаруживалось, что в том или ином месте чего-то не хватает: топора, пилы, посуды, простыни, чересседельника, вожжей, продуктов. Я пробовал не спать ночью и ходил по двору с револьвером, но больше двух-трех ночей, конечно, не мог выдержать. Просил подежурить одну ночь Осипова, но он так перепугался, что я больше об этом с ним не говорил.
   Из ребят я подозревал многих, в том числе и Гуда и Таранца. Никаких доказательств у меня все же не было, и свои подозрения я принужден был держать в секрете.
   Задоров раскатисто смеялся и шутил:
   - А вы думали как, Антон Семенович, трудовая колония, трудись и трудись - и никакого удовольствия? Подождите, еще не то будет! А что вы сделаете тому, кого поймаете?
   - Посажу в тюрьму.
   - Ну, это еще ничего. Я думал, бить будете. Как-то ночью он вышел во двор одетый.
   - Похожу с вами.
   - Смотри, как бы воры на тебя не взъелись.
   - Нет, они же знают, что вы сегодня сторожите, все равно сегодня не пойдут красть. Так что же тут такого?
   - А ведь признайся, Задоров, что ты их боишься?
   - Кого? Воров? Конечно, боюсь. Так не в том дело, что боюсь, а ведь согласитесь, Антон Семенович, как-то не годится выдавать.
   - Так ведь вас же обкрадывают.
   - Ну, чего ж там меня? Ничего тут моего нет.
   - Да ведь вы здесь живете.
   - Какая там жизнь, Антон Семенович! Разве это жизнь? Ничего у вас не выйдет с этой колонией. Напрасно бьетесь. Вот увидите, раскрадут все и разбегутся. Вы лучше наймите двух хороших сторожей и дайте им винтовки.
   - Нет, сторожей не найму и винтовок не дам.
   - А почему? - поразился Задоров.
   - Сторожам нужно платить, мы и так бедны, а самое главное, вы должны быть хозяевами.
   Мысль о том, что нужно нанять сторожей, высказывалась многими колонистами. В спальне об этом происходила целая дискуссия.
   Антон Братченко, лучший представитель второй партии колонистов, доказывал:
   - Когда сторож стоит, никто красть и не пойдет. А если и пойдет, можно ему в это самое место заряд соли всыпать. Как походит посоленный с месяц, больше не полезет.
   Ему возражал Костя Ветковский, красивый мальчик, специальностью которого "на воле" было производить обыски по подложным ордерам. Во время этих обысков он исполнял второстепенные роли, главные принадлежали взрослым. Сам Костя - это было установлено в его деле - никогда ничего не крал и увлекался исключительно эстетической стороной операций. Он всегда с презрением относился к ворам. Я давно отметил сложную и тонкую натуру этого мальчика. Меня больше всего поражало то, что он легко уживался с самыми дикими парнями и был общепризнанным авторитетом в вопросах политических. Костя доказывал:
   - Антон Семенович прав. Нельзя сторожей" Сейчас мы еще не понимаем, а скоро поймем все, что в колонии красть нельзя. Да и сейчас уже многие понимают. Вот мы скоро сами начнем сторожить. Правда, Бурун? - неожиданно обратился он к Буруну.
   - А что ж, сторожить, так сторожить, - сказал Бурун.
   В феврале наша экономка прекратила свое служение колонии, я добился ее перевода в какую-то больницу. В один из воскресных дней к ее крыльцу подали Малыша, и все ее приятели и участники философских чаев деятельно начали укладывать многочисленные мешочки и саквояжики на сани. Добрая старушка, мирно покачиваясь на вершине своего богатства, со скоростью все тех же двух километров в час выехала навстречу новой жизни.
   Малыш возвратился поздно, но возвратилась с ними старушка и с рыданиями и криками ввалилась в мою комнату, она была начисто ограблена. Приятели ее и помощники не все сундучки, саквояжики и мешочки сносили на сани, а сносили и в другие места, - грабеж был наглый. Я немедленно разбудил Калину Ивановича, Задорова и Таранца, и мы произвели генеральный обыск во всей колонии. Награблено было так много, что всего не успели как следует спрятать. В кустах, на чердаках сараев, под крыльцом, просто под кроватями и за шкафами найдены были все сокровища экономки. Старушка и в самом деле была богата: мы нашли около дюжииы новых скатертей, много простынь и полотенец, серебряные ложки, какие-то вазочки, браслет, серьги и еще много всякой мелочи.
   Старушка плакала в моей комнате, а комната постепенно наполнялась арестованными - ее бывшими приятелями и сочувствующими.
   Ребята сначала запирались, но я на них прикрикнул, и горизонты прояснились Приятели старушки оказались не главными грабителями. Они ограничились кое-какими сувенирами вроде чайной салфетки или сахарницы. Выяснилось, что главным деятелем во всем этом происшествии был Бурун. Открытие это поразило многих и прежде всего меня. Бурун с самого первого дня казался солиднее всех, он был всегда серьезен, сдержанно-приветлив и лrчше всех, с активнейшим напряжением и интересом учился в школе. Меня ошеломили размах и солидность его действий, он запрятал целые тюки старушетьего добра. Не было сомнений, что все прежние кражи в колонии - дело его рук.
   Наконец-то дорвался до настоящего зла! Я привел Буруна на суд народный, первый суд в истории наш`й колонии.
   В спальне, на кроватях и на схолах, расположились оборванные черные судьи. Пятилинейная лампочка освещала взволнованные лица колонистов и бледное лицо Буруна, тяжеловесного, неповоротливого, с толстой шеей, похожего на Мак-Кинлея, президента Соединенных Штатов Америки.
   В негодующих и сильных тонах я описал ребятам преступление, ограбить старуху, у которой только и счастья, что в этих несчастных тряпках, ограбить, несмотря на то, что никто в колонии так любовно не относился к ребятам, как она, ограбить в то время, когда она просила помощи, - это значит действительно ничего человеческого в себе не иметь, это значит быть даже не гадом, а гадиком. Человек должен уважать себя, должен быть сильным и гордым, а не отнимать у слабых старушек их последнюю тряпку.
   Либо моя речь произвела сильное впечатление, либо и без того у колонистов накипело, но на Буруна обрушились дружно и страстно. Маленький вихрастый Братченко протянул обе руки к Буруну:
   - А что? А что ты скажешь? Тебя нужно посадить за решетку, в допр посадить! Мы через тебя голодали, ты и деньги взял у Антона Семеновича.
   Бурун вдруг запротестовал:
   - Деньги у Антона Семеновича? А ну, докажи!
   - И докажу.
   - Докажи!
   - А что, не взяh? Не ты?
   - А что, я?
   - Конечно, ты.
   - Я взял деньги у Антона Семеновича! А кто это докажет?
   Раздался сзади голос Таранца:
   - Я докажу.
   Бурун опешил. Повернулся в сторону Таранца, что-то хотел сказать, потом махнул рукой.
   - Ну, что же, пускай и я. Так я же отдал? Ребята на это ответили неожиданным смехом. Им понравился этот увлекательный разговор. Таранец глядел героем. Он вышел вперед.
   - Только выгонять его не надо. Мало чего с кем не бывало. Набить морду хорошенько - это, действительно, следует.
   Все примолкли. Бурун медленно повел взглядом по рябому лицу Таранца.
   - Далеко тебе до моей морды. Чего ты стараешься? Все равно завколом не будешь. Антон набьет морду, если нужно, а тебе какое дело?
   Ветковский сорвался с места:
   - Как - "какое дело"? Хлопцы, наше это дело или не наше?
   - Наше! - закричали хлопцы. - Мы тебе сами морду набьем получше Антона!
   Кто-то уже бросился к Буруну. Братченко размахивал руками у самой физиономии Буруна и вопил:
   - Пороть тебя нужно, пороть! Задоров шепнул мне на ухо:
   - Возьмите его куда-нибудь, а то бить будут. Я оттащил Братченко от Буруна. Задоров отшвырнул двух-трех. Насилу прекратили шум.
   - Пусть говорит Бурун! Пускай скажет! - крикнул Братченко.
   Бурун опустил голову.
   - Нечего говорить. Вы все правы. Отпустите меня с Антоном Семеновичем, пусть накажет, как знает.
   Тишина. Я двинулся к дверям, боясь расплескать море зверского гнева, наполнявшее меня до краев. Колонисты шарахнулись в обе стороны, давая дорогу мне и Буруну.
   Через темный двор в снежных окопах мы прошли молча: я - впереди, он - за мной.
   У меня на душе было отвратительно. Бурун казался последним из отбросов, который может дать человеческая свалка. Я не знал, что с ним делать. В колонию он попал за участие в воровской шайке, значительная часть членов которой - совершеннолетние - была расстреляна. Ему было семнадцать лет.
   Бурун молча стоял у дверей. Я сидел за столом и еле сдерживался, чтобы не пустить в Буруна чем-нибудь тяжелым и на этом покончить беседу.
   Наконец, Бурун поднял голову, пристально глянул в мои глаза и сказал медленно, подчеркивая каждое слово, еле-еле сдерживая рыдания:
   - Я... больше... никогда... красть не буду.
   - Врешь! Ты это уже обещал комиссии.
   - То комиссии, а то - вам! Накажите, как хотите, только не выгоняйте из колонии.
   - А что для тебя в колонии интересно?
   - Мне здесь нравится. Здесь занимаются. Я хочу учиться. А крал потому, что всегда жрать хочется.
   - Ну, хорошо, Отсидишь три дня под замком, на хлебе и воде. Таранца не трогать!
   - Хорошо.
   Трое суток отсидел Бурун в маленькой комнатке возле спальни, в той самой, в которой в старой колонии жили дядьки. Запирать его я не стал, дал он честное слово, что без моего разрешения выходить не будет. В первый день я ему действительно послал хлеб и воду, на в второй день стало жалко, принесли ему обед. Бурун попробовал гордо отказаться, но я заорал на него:
   - Какого черта, ломаться еще будешь!
   Он улыбнулся, передернул плечами и взялся за ложку.
   Бурун сдержал слово: он никогда потом ничего не украл ни в колонии, ни в другом месте.
   
   5. ДЕЛА ГОСУДАРСТВЕННОГО ЗНАЧЕНИЯ
   В то время когда наши колонисты почти безразлично относились к имуществу колонии, нашлись посторонние силы, которые относились к нему сугубо внимательно.
   Главные из этих сил располагались на большой дороге на Харьков. Почти не было ночи, когда бы на этой дороге кто-нибудь не был ограблен. Целые обозы селян останавливались выстрелом из обреза, грабители без лишних разговоров запускали свободные от обрезов руки за пазухи жен, сидящих на возах, в то время как мужья в полной растерянности хлопали кнутовищами по холявам и удивлялись:
   - Кто ж его знал? Прятали гроши в самое верное место, жинкам за пазуху, а они - смотри! - за пазуху и полезли.
   Такое, так сказать, коллективное ограбление почти никогда не бывало делом "мокрым". Дядьки, опомнившись и простоявши на месте назначенное грабителями время, приходили в колонию и выразительно описывали нам происшествие. Я собирал свою армию, вооружал ее дрекольем, сам брал револьвер, мы бегом устремлялись к дороге и долго рыскали по лесу. Но только один раз поиски наши увенчались успехом: в полуверсте от дороги мы наткнулись на группу людей, притаившихся в лесном сугробе. На крики хлопцев они ответили одним выстрелом и разбежались, но одного из них все-таки удалось схватить и привести в колонию. У него не нашлось ни обреза, ни награбленного, и он отрицал все на свете.
   Переданный нами в губрозыск, он оказался, однако, известным бандитом, и вслед за ним была арестована вся шайка. От имени губисполкома колонии имени Горького была выражена благодарность.
   Но и после этого грабежи на большой дороге не уменьшились. К концу зимы хлопцы стали находить уже следы "мокрых" ночных событий. Между соснами в снегу вдруг видим торчащую руку. Откапываем и находим женщину, убитую выстрелом в лицо. В другом месте, возле самой дороги, в кустах - мужчина в извозчичьем армяке с разбитым черепом. В одно прекрасное утро просыпаемся и видим: с опушки леса на нас смотрят двое повешенных. Пока прибыл следователь, они двое суток висели и глядели на колонистскую жизнь вытаращенными глазами.
   Колонисты ко всем этим явлениям относились без всякого страха и с искренним интересом. Весной, когда стаял снег, они разыскивали в лесу обглоданные лисицами черепа, надевали их на палки и приносили в колонию со специальной целью попугать Лидию Петровну. Воспитатели и без того жили в страхе и ночью дрожали, ожидая, что вот-вот в колонию ворвется грабительская шайка и начнется резня. Особенно перепуганы были Осиповы, у которых, по общему мнению, было что грабить.
   В конце февраля наша подвода, ползущая с обычной скоростью из города с кое-каким добром, была остановлена вечером возле самого поворота в колонию. На подводе были крупа и сахарный песок, - вещи, почему-то грабителей не соблазнившие. У Калины Ивановича, кроме трубки, не нашлось никаких ценностей. Это обстоятельство вызвало у грабителей справедливый гнев: они треснули Калину Ивановича по голове, он свалился в снег и пролежал в нем, пока грабители не скрылись. Гуд, все время состоявший у нас при Малыше, был простым свидетелем. Приехав в колонию, и Калина Иванович и Гуд разразились длинными рассказами. Калина Иванович описывал события в красках драматических. Гуд - в красках комических. Но постановление было вынесено единодушное: всегда высылать навстречу нашей подводе отряд колонистов.
   Мы так и делали в течение двух лет. Эти походы на дорогу назывались у нас по-военному: "Занять дорогу".
   Отправлялось человек десять. Иногда и я входил в состав отряда, так как у меня был наган. Я не мог его доверить всякому колонисту, а без револьвера наш отряд казался слабым. Тжлько Задоров получал от меня иногда револьвер и с гордостью нацеплял его поверх своих лохмотьев.
   Дежурство на большой дороге было очень интересным занятием. Мы располагались на протяжении полутора километров по всей дороге, начиная от моста через речку до самого поворота в колонию. Хлопцы мерзли и подпрыгивали на снегу, перекликались, чтобы не потерять связи друг с другом, и в наступивших сумерках пророчили верную смерть воображению запоздавшего путника. Возвращавшиеся из города селяне колотили лошадей и молча проскакивали мимо ритмически повторяющихся фигур самого уголовного вида. Управляющие совхозами и власти пролетали на громыхающих тачанках и демонстративно показывали колонистам двустволки и обрезы, пешеходы останавливались у самого моста и ожидали новых путников.
   При мне колонисты никогда не хулиганили и не пугали путешественников, но без меня допускали шалости, и Задоров скоро даже отказался от револьвера и потребовал, чтобы я бывал на дороге обязательно. Я стал выходить при каждой командировке отряда, но револьвер отдавал все же Задорову, чтобы не лишить его заслуженного наслаждения.
   Когда показывался наш Малыш, мы его встречали криком:
   - Стой! Руки вверх!
   Но Калина Иванович только улыбался и с особенной энергией начинал раскуривать свою трубку. Раскуривания трубки хватало ему до самой колонии, потому что в этом случае применялась известная формула:
   - Сим вэрст крэсав, не вчувсь, як и выкрэсав. Наш отряд постепенно сворачивался за Малышом и веселой толпой вступал в колонию, расспрашивая Калину Ивановича о разных продовольственных новостях.
   Этою же зимою мы приступили и к другим операциям, уже не колонистского, а общегосударственного значения. R колонию приехал лесничий и просил наблюдать за лесом: порубщиков много, он со своим штатом не управляется.
   Охрана государственного леса очень подняла нас в собственных глазах, доставила нам чрезвычайно занятную работу и, наконец, приносила значительные выгоды.
   Ночь. Скоро утро, но еще совершенно темно. Я просыпаюсь от стука в окно. Смотрю: на оконном стекле туманятся сквозь ледяные узоры приплюснутый нос и взлохмаченная голова.
   - В чем дело?
   - Антон Семенович, в лесу рубят!
   Зажагаю ночник, быстро одеваюсь, беру револьвер и двустволку и выхожу. Меня ожидают у крыльца особенные любители ночных похождений - Бурун и Шелапутин, совсем маленький ясный пацан, существо безгрешное.
   Бурун забирает у меня из рук двустволку, и мы входим в лес.
   - Где?
   - А вот послушайте...
   Останавливаемся. Сначала я ничего не слышу, потом начинаю различать еле заметное среди неуловимых ночных звуков и звуков нашего дыхания - ггухое биение рубки. Двигаемся вперед, наклоняемся, ветки молодых сосен царапают наши лица, сдергивают с моего носа очки и обсыпают нас снегом. Иеогда стуки топора вдруг прерываются, мы теряем направление и терпеливо ждем. Вот они опять ожили, уже громче и ближе.
   Нужно подойти совершенно незаметно, чтобы не спугнуть вора. Бурун по-медвежьи ловко переваливается, за ним семенит крошечный Шелапутин, кутаясь в свой клифт. Заключаю шествие я.
   Наконец мы у цели. Притаились за сосновым стволом. Высокое стройное дерево вздрагивает, у его основания - подпоясанная фигура. Ударит несмело и неспоро несколько раз, выпрямится, оглянется и снова рубит. Мы от нее шагах в пяти. Бурун наготове держит двустволку дулом вверх, смотрит на меня и не дышит. Шелапутин притаился со мной и шепчет, повисая на моем плече:
   - Можно? Уже можно?
   Я киваю головой. Шелапутин дергает Буруна за рукав.
   Выстрел гремит, как страшный взрыв, и далеко раскатывается по лесу.
   Человек с топором рефлективно присел. Молчание.
   Мы подходим к нему. Шелапутин знает свои обязанности, топор уже в его руках. Бурун весело приветствует:
   - А-а, Мусий Карпович, доброго ранку!
   Он треплет Мусия Карповича по плечу, но Мусий Карпович не в состоянии выговорить ответное приветствие. Он дрожит мелкой дрожью и для чего-то стряхивает снег с левого рукава. Я спрашиваю:
   - Конь далеко?
   Мусий Карпович по-прежнему молчит, отвечает за него Бурун:
   - Да вон же и конь!.. Эй, кто там? Заворачивай! Только теперь я различаю в сосновом переплете лошадиную морду и дугу.
   Бурун берет Мусия Карповича под руку:
   - Пожалуйте, Мусий Карпович, в карету скорой помощи.
   Мусий Карпович, наконец, начинает подавать признаки жизни. Он снимает шапку, проводит рукой по волосам и шепчет, ни на кого не глядя:
   - Ох, ты ж, боже мой!..
   Мы направляемся к саням.
   Так называемые "рижнати" - сани медленно разворачиваются, и мы двигаемся по еле заметному глубокому и рыхлому следу. На коняку чмокает и печально шевелит вожжами хлопец лет четырнадцати в огромной шапке и сапогах. Он все время сморгает носом и вообще расстроен. Молчим.
   При выезде на опушку леса Бурун берет вожжи из рук хлопца.
   - Э, цэ вы не туды поихалы. Цэ, як бы с грузом, так туды, а коли з батьком, так ось куды...
   - На колонию? - спрашивает хлопец, но Бурун уже не отдает ему вожжей, а сам поворачивает коня на нашу дорогу.
   Начинает светать.
   Мусий Карпович вдруг через руку Буруна останавливает лошадь и снимает другой рукой шапку.
   - Антон Семенович, отпустите! Первый раз... Дров нэма... Отпустите!
   Бурун недовольно стряхивает его руку с вожжей, но коня не погоняет, ждет, что я скажу.
   - Э, нет, Мусий Карпович, - говорю я, - так не годится. Протокол нужно составить: дело, сами знаете, государственное.
   - И не первый раз вовсе, - серебряным альтом встречает рассвет Шелапутин. - Не первый раз, а третий: один раз ваш Василь поймался, а другой...
   Бурун перебивает музыку серебряного альта хриплым баритоном:
   - Чего тут будем стоять? А ты, Андрию, лети домой, твое дело маленькое. Скажешь матери, что батько засыпался. Пускай передачу готовит.
   Андрей в испуге сваливается с саней и летит к хутору. Мы трогаем дальше. При въезде в колонию нас встречает группа хлопцев.
   - О! А мы думали, что вас там поубивали, хотели на выручку. Бурун смеется:
   - Операция прошла с головокружительным успехом. В моей комнате собирается толпа. Мусий Карпович, подавленный, сидит на стуле против меня, Бурун - на окне, с ружьем, Шелапутин шепотом рассказывает товарищам жуткую историю ночной тревоги. Двое ребят сидят на моей постели, остальные - на скамьях, внимательно наблюдают процедуру составления акта.
   Акт пишется с душераздирающими подробностями.
   - Земли у вас двенадцать десятин? Коней трое?
   - Та яки там кони? - стонет Мусий Карпович. - Там же лошичка... два роки тилько...
...
Страницы: [0] [1]  [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28] [29] [30] [31] [32] [33] [34] [35] [36]

Обратная связь Главная страница

Copyright © 2010.
ЗАО АСУ-Импульс.

Пишите нам по адресу : info@e-kniga.ru